Подсказки для начала сказки
The Ogre does what ogres can,
Deeds quite impossible for Man,
But one prize is beyond his reach:
The Ogre cannot master speech.
About a subjugated plain,
Among it's desperate and slain,
The Ogre stalks with hands on hips,
While drivel gushes from his lips.
W. H. Auden, British poet and essayist, August 1968, 1968
Маленькие беленькие академические червячки уже, должно быть, пишут десятую дессертацию, детально излагая одну и ту же идею , которая непрестанно является пред ними в изящном свете, в воскресенье, в субботу, и в понедельник перед обедом. Как оказалось, Шрек не уникален (он имеет историю).
Неет, не историю делания фильмов, хотя эта история не менее интересна. Шрек имеет отца, абсолютный уникальный и мощный образ, по модели которого и залепили тесто его мяса прекрасные графоманы (hic, дела щие графику). Сходство между Шреком и Пантагрюэлем слишком очевидно, чтобы детально описывать в чем оно заключается. О, наши друзья опишут сходство, ибо они не могут уловить разницы!
Но, любопытство ведет нас к гильйотине. Или же, познание, это прекрасное inquiry in the real, которое, как ведется в платоновской традиции, зачинается с простого замешательства.
И я уже мысленно нащупываю созревшие страницы академических робот, которые все начинаются с одного заглавного вопроса: "Зачем же нам Шрек если у нас есть и Гаргантюа и Пантагрюэль?" И почему бы производителям зеленых картинок не сделать мультик из последних двух, полагаясь не прекрасный, признанный и полусказочный профессиональный "скрипт" Франсуа Рабле? И неужели огрство Шрека делает его настолько отличным от Гаргантюа, что Шрек, несмотря на все остальное сходство, имеет право на новаторство?
В магистрате разумов полноумных ученых-роботягов видится очень важное научное открытие. Один, Гаргантюа, хоть и великан но белый. А этот, второй – хоть и не настолько великан, но зеленый. Мда, мда, а пердит-то он, по-великански, впрочем. И кушает немало, как Собакевич. Но нет, последний не подходит, слишком мало вещественных доказательств.
А в то время, детские мозги прорицательно видят и другие возможные работы, вонзающие в зеленое тело огра ножи других вопросов. Шрек, да и Гаргантюа, это когда смеются над низшей природой человеческого существа, над почти-раскрытыми, давшими о себе знать органами. Это когда из уха первого Шрека появляется сера, исполняющая, в мире огрии, функцию свечи. Нет, простое порицание Шрека и класической литературы с позиции "Посмотрите над ЧЕМ мы смеемся!" не помогает разобраться в сути устройства механизма, subsumed под именем смех, да еще и определенный смех над телом с приоголенными органами.
Какой же механизм человеческого существа ответственен за смех над прикрытыми частями тела, за смех, в котором они становятся полураскрытыми, но в котором же никогда полность не раскрываются? Особенно ловкие ловцы теорий полезут за ответом к Михаилу Бахтину, написавшему прекрасну работу, касательно Франсуа Рабле и народного смехового искусства.
А не для того ли маленькие детки смеются над органными шалостями, чтобы научиться как отсеивать, фильтровать, блокировать и репрессировать их первоначальную устрашающую природу? Если так, то в ни Шреке, ни в Гаргантюа нет ничего плохого (что ясно и без анализа). Скорее, весь род подобного юмора в своей наиболее предпочтительной форме функционирует как введение в принцип реальности, в нормы, согласно которым нельзя громко пукать, да и желательно просто посмеяться, если кто-то посторонний пукнул слишком громогласно.
Превратить запрещенно-устрашающее, ненавистно-неприличное в простую, народную, универсальную, всемдоступную форму и есть задача целого ряда исконно-народных, а позднее комерциализированных, но все же, исконно-народных карнавальных шуток, которые ВСЕ крутятся вокруг солнца низменного тела.
Теперь у нас есть все подсказки для начала сказки, а ее развязку вы прочитаете в следующей частице.
Тело и Тесто
The Ogre does what ogres can,
Deeds quite impossible for Man,
But one prize is beyond his reach:
The Ogre cannot master speech.
About a subjugated plain,
Among it's desperate and slain,
The Ogre stalks with hands on hips,
While drivel gushes from his lips.
W. H. Auden, British poet and essayist, August 1968, 1968
Маленькие беленькие академические червячки уже, должно быть, пишут десятую дессертацию, детально излагая одну и ту же идею , которая непрестанно является пред ними в изящном свете, в воскресенье, в субботу, и в понедельник перед обедом. Как оказалось, Шрек не уникален (он имеет историю).
Неет, не историю делания фильмов, хотя эта история не менее интересна. Шрек имеет отца, абсолютный уникальный и мощный образ, по модели которого и залепили тесто его мяса прекрасные графоманы (hic, дела щие графику). Сходство между Шреком и Пантагрюэлем слишком очевидно, чтобы детально описывать в чем оно заключается. О, наши друзья опишут сходство, ибо они не могут уловить разницы!
Но, любопытство ведет нас к гильйотине. Или же, познание, это прекрасное inquiry in the real, которое, как ведется в платоновской традиции, зачинается с простого замешательства.
И я уже мысленно нащупываю созревшие страницы академических робот, которые все начинаются с одного заглавного вопроса: "Зачем же нам Шрек если у нас есть и Гаргантюа и Пантагрюэль?" И почему бы производителям зеленых картинок не сделать мультик из последних двух, полагаясь не прекрасный, признанный и полусказочный профессиональный "скрипт" Франсуа Рабле? И неужели огрство Шрека делает его настолько отличным от Гаргантюа, что Шрек, несмотря на все остальное сходство, имеет право на новаторство?
В магистрате разумов полноумных ученых-роботягов видится очень важное научное открытие. Один, Гаргантюа, хоть и великан но белый. А этот, второй – хоть и не настолько великан, но зеленый. Мда, мда, а пердит-то он, по-великански, впрочем. И кушает немало, как Собакевич. Но нет, последний не подходит, слишком мало вещественных доказательств.
А в то время, детские мозги прорицательно видят и другие возможные работы, вонзающие в зеленое тело огра ножи других вопросов. Шрек, да и Гаргантюа, это когда смеются над низшей природой человеческого существа, над почти-раскрытыми, давшими о себе знать органами. Это когда из уха первого Шрека появляется сера, исполняющая, в мире огрии, функцию свечи. Нет, простое порицание Шрека и класической литературы с позиции "Посмотрите над ЧЕМ мы смеемся!" не помогает разобраться в сути устройства механизма, subsumed под именем смех, да еще и определенный смех над телом с приоголенными органами.
Какой же механизм человеческого существа ответственен за смех над прикрытыми частями тела, за смех, в котором они становятся полураскрытыми, но в котором же никогда полность не раскрываются? Особенно ловкие ловцы теорий полезут за ответом к Михаилу Бахтину, написавшему прекрасну работу, касательно Франсуа Рабле и народного смехового искусства.
А не для того ли маленькие детки смеются над органными шалостями, чтобы научиться как отсеивать, фильтровать, блокировать и репрессировать их первоначальную устрашающую природу? Если так, то в ни Шреке, ни в Гаргантюа нет ничего плохого (что ясно и без анализа). Скорее, весь род подобного юмора в своей наиболее предпочтительной форме функционирует как введение в принцип реальности, в нормы, согласно которым нельзя громко пукать, да и желательно просто посмеяться, если кто-то посторонний пукнул слишком громогласно.
Превратить запрещенно-устрашающее, ненавистно-неприличное в простую, народную, универсальную, всемдоступную форму и есть задача целого ряда исконно-народных, а позднее комерциализированных, но все же, исконно-народных карнавальных шуток, которые ВСЕ крутятся вокруг солнца низменного тела.
Теперь у нас есть все подсказки для начала сказки, а ее развязку вы прочитаете в следующей частице.
Тело и Тесто
